СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКОЕ ИЗМЕРЕНИЕ ЕВРАЗИЙСКОГО НАСЛЕДИЯ (ОБЩЕСТВО, ВЛАСТЬ И РЕЛИГИЯ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ И НА КАВКАЗЕ В XIX–XXI ВВ.)

13 декабря 2017 года в Центре изучения Центральной Азии, Кавказа и Урало-Поволжья Института востоковедения РАН состоялась международная научная конференция «Сравнительно-историческое измерение евразийского наследия (общество, власть и религия в Центральной Азии и на Кавказе в XIX–XXI вв.)». В ходе мероприятия затрагивался широкий спектр вопросов о роли и месте народов «большой Евразии» в исторической ретроспективе и применительно к реалиям сегодняшнего дня.

С вступительным словом о важности рассматриваемой проблематики выступил А.К. Аликберов.

В докладе «Значение исторического опыта взаимодействия народов Центральной Евразии для интеграционных процессов на постсоветском пространстве» Л. Перепелкин подчеркнул роль в евразийских интеграционных процессах Н.А. Назарбаева, впервые в своих выступлениях поставившего данный вопрос в практическую плоскость. Общенаучное понятие интеграции предполагает создание из отдельных элементов (в данном случае постсоветских государств) новой сущности. Большинство народов бывшего СССР, за некоторыми исключениями, по крайней мере, крупных, имеют определенное генетическое родство, что означает наличие у них общих предков. Интеграционные процессы в Евразии имеют давнюю историю, не являясь исключением для нынешних постсоветских стран. Европейские страны имеют свой немалый опыт объединительных процессов, начиная от Римской империи и империи Карла Великого. Не являются исключением в этом контексте и иные континенты, в частности, Латинская Америка. Каждый из народов России внёс свой неповторимый вклад в интеграционные процессы, необходимые, в том числе, и с точки зрения создания полноценного общего рынка (не менее 300 и даже 500 млн. чел.). Интеграционные процессы сдерживают распространение таких негативных явлений, как ксенофобия. Важным инструментом для эффективного продвижения объединительных процессов является «мягкая сила», включая, в частности, развитие музейного дела. В то же время, необходимо учитывать европейский опыт и учитывать настороженное отношение к российской политике некоторых перспективных участников интеграционных процессов.

В. Бобровников в докладе «Исламское и обычное право в транснациональном колониальном воображении: Кавказ, Средняя Азия, Алжир и Индонезия в сравнительной перспективе» обозначил связь между процессами интеграции и глобализации, которая, в свою очередь, является во многом наследием колониальной эпохи. В частности, часть Средней (Центральной) Азии вошла в состав Российской империи и затем Советского Союза в результате колониальных завоеваний (Кавказ был не вполне колониальной частью России). Примерно в то же время Алжир становится частью французской колониальной империи, в то время как Индонезия входила в состав голландской колониальной империи достаточно давно (начало было положено голландской Ост-Индской империи). Во всех четырёх упомянутых регионах значительную часть местного населения составляли мусульмане, и власти трёх империй применяли разные формы управления иноверными подданными. В XIX-XX вв. колониализм во многом способствовал интеграции, параллельно создавая культурные различия. Для мусульман колоний создавались свои особые режимы управления, отличные от управления метрополиями, и при всех различиях между Кавказом, Центральной Азией, Алжира и Индонезией, изучение форм и методов работы голландцев позволяет сделать вывод о некоторых параллелях в действиях колониальных властей, опиравшихся, в том числе, и на деятельность учёных. Среди них – востоковеды, исламоведы, этнографы (занимались преимущественно обычным правом), историки права. Среди российских учёных можно упомянуть Максима Ковалевского, Леонтовича и др., у голландцев был Корнелис Ван Фолленхофен (Van Vollenhoven)– классик изучения традиционного (адатного) прав и другие. Русские, французские и голландские ориенталисты состояли в переписке между собой и постепенно сформировали у колониальных правительств до некоторой степени «ориенталистские» подходы, рассматривавшие Ислам (в отличие от мусульманского населения) как нечто целостное. При этом в Российской империи мусульмане Центральной Азии, Волго-Уральского региона и Туркестана принадлежали к разным правовым категориям. В голландской Индонезии были местные туземцы, арабы-туземцы (следствие её тесных культурно-исторических и экономических связей с Йеменом), восточные туземцы, причём категоризация менялась. Важной идеей, способствовавшей и интеграции на евразийском пространстве, было представление о существовании у мусульман двух правовых систем – шариата и адата. У колониальных чиновников и части учёных сложилось превратное представление о фикхе (мусульманском праве), который рассматривался как некий единый кодекс, который можно включить в государственную правовую систему, или же не включать. Также имела место политика целенаправленного противопоставления исламского и обычного права: российские востоковеды и чиновники XIX века полагали, что в Закавказье живут «лучшие» мусульмане, следующие шариату, в то время как горцы Северного Кавказа якобы «плохие» мусульмане, для которых Ислам носит наносной характер. будучи привнесённым арабскими и османскими миссионерами. Была попытка противопоставить возможным окрашенным в исламские цвета актам повстанчества (вооружённого джихада) обычное право, о чём писал М. Ковалевский и Форинтхоф, создавший целую школу адата. В целом, действия колониальных властей способствовали интеграции подвластных народов и земель, и режимы, вводившиеся в Центральной Азии, ранее опробовались на Кавказе (в частности, т.н. режим военно-народного управления). В то же время, идея отделения адата от шариата и попытки кодификации адата (в частности, на Кавказе и в голландской Индонезии) оказались безуспешными. Причина – в том, что адат не составляет единой правовой системы, являясь дополнением к исламскому право, призванный закрывать его отдельные пробелы (применительно к местным обычаям). В случае противоречия адата и фикха возникают сложные коллизии, что наблюдалось и на Кавказе, и в Алжире, и в колониальных мусульманских районах Индонезии. В целом идеи ориенталистов колониальной эпохи, несмотря на то что к настоящему времени они явно устарели, тем не менее создали богатое научное наследие, позволяющее понять политику былых империй и их многоуровневые связи. Концепции XIX века имели немалое влияние на умы, в том числе части многих мусульман.

А.К. Аликберов выступил с докладом «Роль ислама в формировании общего евразийского наследия народов Центральной Азии и Кавказа в XIX–XXI вв.», в котором, прежде всего, отметил тенденцию «национализации ислама». В настоящее время идет работа над формированием идеологических основ российского ислама, актуализации его многовековых традиций применительно к новым условиям. Понятие «российский ислам» во много тождественно географическому ареалу распространения мусульманской религии в Российской империи (Центральная Азия, Кавказ, Волга, Урал, Западная Сибирь). Бытовавшие там традиции выходят за пределы российской империи, а поскольку Российская империя – историческое явление, евразийский ислам имеет достаточно древние корни. Нормативные принципы Ислама едины, в то время как теологические школы различаются. Как известно, на северо-восточном Кавказе в основном распространен шафиитский мазхаб, в то время как на северо-западной Кавказе и в Центральной Азии распространен ханафитский мазхаб. На характер распространения различных учений определяющее влияние оказали события на Ближнем Востоке (историческое ядро мусульманского мира) и в Османской империи. Активная фаза исламизации Кавказа совпала со временем правления Низама аль-Мулька и последующих религиозных войн. В некоторых работах Абу Хасан аль-Ашари в качестве символа веры содержится послание жителям Баб аль-Абваб» (Дербента). В X веке жители Дербента были значительно арабизирован, кроме того, в этой части Кавказа было заметно также персидское влияние. После присоединения Кавказа к России местная исламская традиция становится частью российской исламской традиции. Распространение ханафитского ислама тесно связано с Самаркандом и Бухарой (Мавераннахром), географически близкого к прародине Ислама.

Исторически на окраинах мусульманского мира Ислам распространялся в форме суфизма (братств), что характерно не только для России, но также для Северной Африки, Южной и Юго-Восточной Азии. Джадидизм (движение за обновление Ислама) также получило распространение не только в России, но и в других частях мусульманского мира, имея целью мобилизацию мусульман против колонизаторов, прежде всего европейских. В силу заметного влияния Османской империи, её практика и опыт использовались далеко за её пределами. Согласно одной из задумок идеологов Османской империи, было необходимо консолидировать мусульманское население на завоёванных территориях, особенно на землях с христианским большинством, в частности на Балканах. Могущество османов во много основывалось на разработке железорудного месторождения в болгарском городе Самоков, и не случайно, что именно там основывается самое крупное отделение движения «Путь Мухаммада», основная идея которого заключалась в противопоставлении мусульман представителям других конфессий, особенно христиан. Традиция, берущая начало в XVI веке, достигает расцвета в последующий период, и именно её берут на вооружение джадиды (движение Муджададийя). Тезис об общности мусульман как «родственников» пророка позволил прийти к определённым компромиссам, в частности в вопросах суннитско-шиитского противостояния. Российская объединительная традиция джадидизма не была направлена против христиан в силу многовекового совместного проживания теснейшего взаимодействия. Российские джадиды были скорее исламскими модернистами, призывающими к заимствованию передовых западных идей через русский язык и культуру. Данное измерение является чрезвычайно важным для условного «евразийского ислама», и в советское время представители отечественной мусульманской элиты были выпускниками «Мир Араба» в Бухаре. Определённое выхолащивание местной традиции в предшествующий период призван выправить, в частности, проект крупного российского предпринимателя Алишера Усманова по возрождению центральноазиатского ислама (Самарканд, Бухара, Ургенч, Ташкент).

А. Скаков выступил с докладом «Представление о государстве в культурном наследии народов Южного Кавказа: прошлое и современность, динамика трансформации». При многовековых традициях государственности народов Кавказа, они находились в орбите борьбы внешних акторов. Восприятие той или иной державы в качестве чужеродной силы предопределяет и отношение к памятникам культуры, относящимся к соответствующему периоду. Так, в целом дружественный характер армяно-иранских отношений предопределяет позитивное отношение к существованию в Ереване «Голубой мечети» середины XVIII века, но то, что сейчас основные памятники этого типа находятся на территории Нахичевани, не позволяют авторам некоторых работ по истории Еревана понять т.н. «загадочную башню» с арабской надписью (а это один из мавзолеев, связанных с Нахичеванской архитектурной школой XII-XV веков). С упорством, достойным лучшего применения, оспаривается принадлежность к армянской архитектурной школе церквей на территории Нагорного Карабаха, Дадиванк становится Хотаванком и т.д. имеются и другие попытки перетянуть «на себя» культурное наследие совершенно иного происхождения. Если перетянуть не удается, чуждое культурное наследие уничтожается, зачастую демонстративно. Между грузинскими и абхазскими историками длительное время идут споры о принадлежности многих храмов Абхазии либо к восходящей к Византии абхазско-аланской архитектурной школе, либо к грузинской архитектурной традиции.

Любое иноземное владычество над тем или иным народом Кавказа национальной историографией воспринимается негативно, но здесь возможны нюансы. В качестве относительно позитивного сюзерена, не препятствующего культурному развитию подвластных народов, в Грузии и, особенно, в Армении воспринимается Византия. Делается акцент на автономию в течение некоторого времени княжеств нахарарской Армении. Аналогичным образом в Армении и армянской диаспоре воспринимается период российского владычества. Современная азербайджанская историография «присвоила» себе, с некоторыми проблемами, иранское государство Сефевидов. Российский имперский период воспринимается как эпоха колониального гнёта, и даже первые ростки капитализма в Азербайджане, оказывается, не были созданы благодаря России, не были привнесены извне, а появились на естественной почве в конце XVIII – начале XIX веков. Грузинские оценки османского и персидского периода мало изменились, однако оценки российского периода грузинской истории кардинально переформатированы. После обретения независимости, в частности, Георгиевский трактат и его последствия для Картли-Кахетии и Грузии в целом приобретают для грузинских историков негативный характер: «России, как и другим поработителям Грузии, не нужна была единая и сильная Грузия». Речь идёт едва ли не исключительно о завоевании страны, о военно-оккупационном характере управления, а также о том, что в составе Российской империи угрозы национального вырождения грузинского народа всё более и более возрастала (для того, чтобы убедиться в лживости подобных утверждений, можно обратиться хотя бы к данным переписей). Говорится о «русско-грузинской войне 1921 года», об установлении в республике не советского, а российского оккупационного режима. Впоследствии в Грузии был создан «музей советской оккупации», что означает: музеи могут служить самым разным целям.

В целом, для государств региона, внешняя сила, несмотря на некоторые колебания и особую (пока) позицию Армении, не кажется приемлемым вариантом существования, взаимодействия государства и социума. Не наблюдается попыток интегрирования наследия бывшей империи в качестве одной из основ формирования собственной историко-культурной традиции, и в этом плане подход, принятый в абхазской и южно-осетинской историографии, представляется более сбалансированным. В качестве характерного примера можно привести полемику, развернувшуюся между грузинскими и немецкими историками после выхода в свет исследования «Большевистский порядок в Грузии». Очень характерно, что при сравнении логики подходов и аргументации полемизирующих сторон создается впечатление, что они разговаривают на разных языках. Если учёные из Германии пытаются понять логику оппонентов, то ученые Грузии слышат только сами себя, стремясь перевести вопросы научной полемики в объект политических разборок. Развернувшаяся полемика позволяет сделать некоторые выводы о краеугольных камнях, на которых основываются подходы грузинской историографии о государстве, его истории и роли. Во-первых, это фактическая тождественность понятий «этнос», «нация» и «государство», теряющих любую временную обусловленность. В частности, современные лазы, проживающие преимущественно в Турции, прямо отождествляются с Лазикой византийских источников. Античные государства рассматриваются как национальные в современном смысле этого слова. По сути, речь идёт об истории вымышленной вечно единой однородной грузинской нации, что, конечно, не соответствует действительности. Обращает на себя внимание настойчивое стремление учёных из Грузии уравнять в правах разные субэтнические (православные и неправославные грузинские группы) и негрузиноязычные группы. Этноцентричная логика грузинских авторов закономерно приводит их к мысли об установлении тотального контроля над иноэтничными диаспорами внутри страны и ограничении их прав. Немаловажное значение имеют также рассуждения о том, кто первым пришёл на ту или иную территорию и чрезмерное увлечение в этой связи древней историей, которая используется для обоснования современных притязаний. Логичнее говорить не об этнизации, а о национализации истории и территорий, когда происходит перенесение терминов новейшего времени (нация) на территорию, границы которой определяются исходя из наиболее удобной для этого исторической эпохи. Для историографии и гуманитарных наук современный Кавказ часто оказывается обращённым в прошлое, в результате чего возникает ощущение, будто социумы и государства идут вперёд, пятясь.

П. Тахнаева в докладе «К вопросу об использовании институтов и регуляторов традиционных обществ на Северном Кавказе при строительстве современного гражданского общества» обратила внимание на необходимость глубоких исследований по данной проблематике. Важной специфической чертой современного Северного Кавказа принято считать его приверженность этническим традициям и обычаям, занимающим доминирующие позиции в общественном сознании, влияя на формирование ценностных, политических. Идеологических и гражданских приоритетов. Видимо, именно эту «черту» было решено использовать на государственном уровне и при строительстве гражданского общества в регионе, не совсем ответив на важный вопрос: насколько эффективно сочетать традиционные ценности с ценностями гражданского общества? Насколько допустимо использование былых институтов и регуляторов традиционных обществ для построения гражданского общества в условиях сильных этнических традиций? В докладе были проанализированы усилия (начиная с 2010 года) по формированию постоянно действующего органа в виде Общественного совета и Совета старейшин как новых инструментов борьбы за умы и сердца местного населения. Ранее, в 2007 году в Цхинвале возникла идея созвать сход старейшин народов Кавказа и учредить Ассоциацию советов старейшин народов Кавказа (и таковая действительно была создана). На былой традиционный институт управления современники возлагали большие и малообоснованные надежды, АССНК видела свои цели и задачи в «укреплении мира и стабильности на Кавказе, утверждении идеи общего кавказского дома и сохранения его для будущего поколения». Ранее в Российской Федерации Совет старейшин уже осуществлял свою деятельность на основании Федерального закона № 82 «Об общественных объединениях». На его основании в республиках Северного Кавказа были приняты документы, регламентирующие деятельность Советов старейшин. С 2010 г. совет старейшин был институционализирован, а его статус закреплен региональными нормативно-правовыми актами. Институт старейшин должен был выступать в качестве проводника общественного мнения по решениям, принимаемым руководством республики в общественно-политической и социально-экономической сферах. Майское предложение президента (2010 года) о создании Общественного совета по проблемам Северного Кавказа и Совета старейшин было поддержано региональными политиками. Наряду с позитивной реакцией, оно вызвало критику политологов и общественных деятелей, которые сочли его следствием заблуждений федеральной власти относительно устройства жизни на Кавказе, заметив, что она мыслит не реальной ситуацией, а руководствуется набором мифом и стереотипов об архаичности кавказского общества, преувеличивая роль старейшин, которые в настоящее время не играют той роли, которая была у них сто лет назад.

О том, что институт старейшин исторически «морально устарел», было уже в 2010 году отмечено рядом экспертов, которые указывали на то, что с тех пор как Кавказ фактически оказался интегрирован в общероссийскую действительность, в его обществе произошли достаточно серьезные изменения, роль старейшин нивелировалась. Некоторые эксперты отмечали, что эффективность работы совета старейшин будет понятна, когда появится механизм его функционирования, подчеркивая, что совет старейшин должен создаваться не сверху, а самим населением, и только тогда он будет эффективен. К тому времени, как уже упоминалось, в ряде регионов Северного Кавказа уже существовали Советы старейшин, но они были наделены только совещательными функциями и не принимали активного участия в политической и общественной жизни субъектов. Возможно, Совет старейшин Северо-Кавказского федерального округа мог выполнять свою функцию – обеспечить возложенный на него диалог общества и власти только при правильных подходах к его формированию, исключающих возможность назначения чиновниками своих «дежурных стариков». Однако при соблюдении и этого условия было очевидно, что наделить Общественный совет и совет старейшин реальными полномочиями не получится, поскольку это не государственные органы. Очевидно, что власть попадает в некоторую ловушку своих представлений о Кавказе, поскольку существует полусказачный образ Кавказа. Созданные в регионе с 14 декабря 2010 года и действующие по настоящий день, Советы старейшин наглядно продемонстрировали, что создавая эту структуру, политикам и чиновникам не удалось вырваться из «полусказочного образа Кавказа».

Практически все известные политики, утверждая о значимости создания Совета старейшин на современно этапе, ссылались на глубокие исторические традиции, бытовавшие в регионе. Между тем, короткий исторический экскурс в историю Дагестана показывает, что здесь, уже с первой трети ХХ века нельзя говорить о Совете старейшин как о действующем общественном институте. С началом колхозных преобразований в 1930-е годы и перехода к советско-колхозной системе была разрушена традиционная дагестанская гражданская община, в которой уже не было места духовной интеллигенции или свободному общиннику крестьянину, исторически составлявшими социальную среду почетных людей общества, претендовавших на роль в совет старейшин (местного самоуправления). Им на смену пришли «уважаемые люди» из районной партийной и хозяйственной структуры, однако к Совету старейшин они уже не имели никакого отношения. Тем не менее, в настоящее время среди политологов продолжает бытовать мнение в духе идеологических лозунгов, что «к числу важных институтов гражданского общества, препятствующих распространению экстремистской идеологии, можно отнести и Совет старейшин. Однако некоторые эпизоды общественно-политической жизни региона свидетельствуют о том, что федеральные игры в Советы старейшин в регионе как «институт и регулятор традиционных обществ на Кавказе при строительстве современного гражданского общества» закончились. Согласно одному из героев Дж. Оруэлла, сиюминутные выгоды от подделки прошлого очевидны, но конечная ее цель – загадка.

А. Кадырбаев в докладе «Тюркские и монгольские народы в концепциях евразийцев» отметил, что в годы первой мировой войны, революции и Гражданской войны в России и на территории стран и народов, ранее входивших в состав Российской империи, евразийцы обнаружили слабость старых российских традиций, хрупкость казавшихся вековыми устоев. Стремясь получить ответы на возникшие вопросы, евразийцы предлагают свою концепцию, согласно которой Россия – Евразия является целостным объединением многих народов, но в первую очередь славянских, тюркских и монгольских, населяющих степи и леса. Савицкий указывал на резкие отличия российской истории от истории стран Западной Европы, призывал освободиться от европоцентризма в сознании и противопоставить культуре стран запада культуру народов России. Евразия, по его мысли – самодостаточный культурно-исторический мир, объединяющий славянские, тюркские, монгольские, кавказские, финно-угорские, иранские и другие народы. Евразия – область равноправия и братства народов, не имеющая аналогов среди колониальных империй Запада. Евразийская культура – общее достояние народов. Становой хребет Евразии – степная зона, тянущаяся от устья Дуная до Тихого океана, населённая преимущественно тюркскими и отчасти монгольскими народами. Евразийцы подчёркивали ключевое влияние географических и социальных факторов на образование централизованного российского государства. Периодизацию истории Руси – России европейцы выводили из сложного взаимодействия «леса» (славян) и «степи» (кочевых тюрко-монгольских народов). В докладе были подробно представлены пять периодов российской истории, во многом определяемого взаимодействием славянского и тюркского миров. Евразийцы опровергали распространённое мнение о том, что оказавшись в составе «Золотой Орды», Русь остановилась в своём развитии. По их мнению, были радикально изменены пути этого развития, и в итоге они привели страну к принятию от Орды эстафеты гегемонии в будущей евразийской державе, которой и стала Россия. Многие традиции государственного управления были в той или иной формы унаследованы расширяющимся российским государством от своих тюркских соседей. Правители России привычно и органично использовали мусульманскую символику, не воспринимая её как нечто чуждое. Заметно было золотоордынское и более ранее тюрко-монгольское влияние на русский язык. Сложно переценить роль в истории России переходившей в Православие тюркской служилой знати, сформировавшей заметную часть российского высшего общества. Хотя нередко сохранявшей ислам, что не мешало её служить русскому престолу. Несмотря на то, что в борьбе со «степью» «лес» постепенно бал верх, развитие исторической евразийской общности выявило значение тюркских и монгольских кочевых народов в создании политической, материальной и духовной цивилизации, которая органично охватывала всю территорию Евразии. Огромные пространства, содержащие громадные богатства, обуславливали необходимость контроля, что неизбежно приводило к жёсткой централизованной системе управления. Заслуга евразийцев не только в том, что они включали тюркский степной мир в историю России, но и в том, они смотрели на саму эту историю не с Запада глазами европейцев и европоцентризма, а как бы из другого мира – тюрко-монгольского, степного, азиатского. Это позволило обогатить науку, воссоздать некоторые стороны российского исторического процесса, в частности – отношения России с кочевыми культурами. В русском национальном типе можно обнаружить азиатские мотивы поведения, массовость и довольно частую иррациональность политических акций, наблюдаемую до сегодняшнего дня. Богатство природы и обширность территорий повлияли на национальный характер русских, которым свойственен поистине материковый размах и широта, осознание органической связи общественной жизни с природой      , взгляд на любые форме политической жизни как на нечто относительное. Государство, объединившее под своей властью разнородные племена и общины, постепенно превращало их в единый народ. Национальным субстратом российского государства может быть только вся совокупность народов, населяющих государство и рассматриваемых как особая «многонародная» нация.

В ходе оживлённой дискуссии высказывались различные точки зрения на роль и значение периода «Золотой Орды» для российской истории и культуры, что во многом является отражением актуальных исторических дискуссий.

Тема доклада С. Атановой – «Культурное наследие и репрезентация национального образа в Евразийском пространстве: туркменский ковер и национальная самоидентификация». Ковры в Туркменистане создаются на протяжении нескольких веков, по типу узла, по орнаменту, существенно отличаясь от ковров стран-соседей по региону.  Более того, орнаментика ковров, созданных в разных регионах страны, существенно отличается. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на государственный флаг Туркменистана, где представлены пять ковровых орнаментов-гëлей, как символы пяти туркменских племен и пяти велаятов (областей) государства. Флаг – часть государственной символики, и в докладе исследуется, почему ковёр выбран из огромной толщи туркменского наследия для репрезентации Туркменистана на мировой арене и, следовательно, какую роль занимает ковер и ковровые изделия в жизни туркмен. Также затрагивается вопрос о том, ограничивается ли значение ковра исключительно экономическими и культурными рамками. Следует ли рассматривать ковроткачество как ресурс для «изобретения традиций» или в контексте «собственного ориентализма»?  Также исследуются формы и методы использования коврового культурного наследия в национально-государственном строительстве и национальном брендинге.

А. Арешев в докладе о месте Армении в евразийских интеграционных процессах охарактеризовал отношение в стране к советскому наследию, а также эволюцию внешнеполитического курса страны в постсоветский период. Несмотря на антикоммунистическую риторику перестроечных лет (связанную, прежде всего, с необъективной, как считали в Армении, позицией Центра в карабахском вопросе) и отдельные проявления бытовой и политической русофобии, страсти улеглись довольно быстро. После безуспешных попыток Еревана наладить отношений с Турцией, к середине 1990-х годов, безальтернативность военно-политического союза с Россией, исключившего, в частности, имевшиеся планы геополитического переустройства регионе, стала очевидной. Сегодня периоды «первой» (дашнакской, 1918-20 гг.), «второй» (Армянская ССР, 1921-1991 гг.) и «третьей» республик (с 1991 года по настоящее время) друг другу не противопоставляются и не вымарываются в угоду политической конъюнктуре. Да и объективно это сделать сложно по многим причинам, начиная от неоспоримого факта возрождения Еревана как центра притяжения армян всего мира именно в советские годы и заканчивая советским технологическим, образовательным и кадровым наследием, во многом обеспечившим успехи в карабахской войне.

После обретения республикой независимости армянская политическая мысль Армении вновь встала перед дилеммой выбора между западной и российской ориентацией. Это совпало с разительными изменениями в традиционных отношениях между государствами и народами Кавказа. Самый яркий пример – трансформация грузино-российских отношений в откровенно враждебные – находится перед глазами каждого думающего человека в современной Армении. В 2013 году, после трёх с половиной лет переговоров о «европейской ассоциации», Армения присоединяется к Таможенному и Евразийскому Экономическому Союзу. Вместе с тем после 1991 года Россия утеряла ряд важных позиций в Закавказье. В 1990-х годах, после завершения войны в Нагорном Карабахе, широкие слои общественности и многие государственные чиновники активно выступали за ускорение экономических интеграционных процессов на постсоветском пространстве. Однако социальная структура населения и предпочтения элит уже в тот период серьёзно меняются, и экономическая ориентация на Россию вовсе не является доминантой для правящей армянской элиты. Согласно американским статистическим данным, доля сервиса в общем ВВП страны – 54,7%, промышленности – 27,5%, сельского хозяйства – 17,8%. Значительный разрыв между элитой и обществом имеет в том числе экономическое измерение: только по официальным данным, число бедных в Армении составляет порядка 30 %. В течение последних 8 лет отток населения из Армении составляет приблизительно по 50 тысяч человек в год. В 2017 году торгово-экономические связи между Россией и Арменией приобрели позитивную динамику, однако выгоды армянской стороны от интеграционных процессов в рамках ЕАЭС не исчерпываются ростом поставок армянской продукции на рынки стран – членов Союза. Речь идёт также о выделении Еревану квоты при распределении таможенных платежей, а также серьезной финансовой и технической помощи на реализацию проектов по региональному развитию. По имеющимся оценкам, прямые иностранные инвестиции в Армению составляют 5 трлн драмов (около $10 млрд), из которых 1,7 трлн драмов (примерно $3,43 млрд) поступили из России. В настоящее время и в перспективе ключевыми экономическими проектами для Армении являются те, которые будут содействовать хотя бы частичному восстановлению технологического потенциала страны, включая строительство новой АЭС. По вопросу об участии в конкурирующих интеграционных проектах армянское общество остается разделённым, однако принципиальное отличие Армении от некоторых других постсоветских стран заключается в том, что там пытаются не играть на противоречиях между Россией и «коллективным Западом», а по возможности использовать предоставляемые ими возможности. Незавершённость процесса конституционных реформ (с переходом к парламентской форме правления) и неурегулированность «карабахского вопроса» по-прежнему предоставляет дополнительные возможности заинтересованным внешним игрокам. Ключевыми факторами поддержания относительной стабильности в регионе является высокая боеспособность армянских Вооружённых сил и тесные российско-армянские политико-дипломатические и военно-технические связи.

А. Грозин в докладе «Причины исламистской радикализации по оценкам центральноазиатских экспертов» обратил внимание на появление межстрановых исследований по данной проблематике. В частности, большой резонанс приобрела недавняя совместная работа экспертов четырёх стран региона (кроме Туркменистана) под названием «Центральная Азия – пространство шёлковой демократии: ислам и государство». Наиболее активны исследователи в Кыргызстане, Таджикистане; эксперты из Казахстана обратились к тематике религиозного экстремизма только в последнее время. Первые террористические акты в Казахстане были объявлены таковыми в 2011 году, потом, после паузы, произошли известные события в Актюбинске, когда террористическая группа (джамаат), впоследствии связанный КНБ Казахстана с запрещённым в России «Исламским государством», попытался захватить город, провел несколько громких акций, захватил несколько магазинов, попытался штурмовать воинскую часть. В итоге этой достаточно беспорядочной акции большинство террористов были уничтожены, были потери и среди сотрудников правоохранительных органов, военных и гражданских. Для Казахстана события в Актюбинске были беспрецедентными, потому что за всю постсоветскую историю страны террористы не пытались захватывать воинские части. После этого в экспертном сообществе республики возник интерес к теме, как это оказалось возможным, чем это объяснить и почему это произошло. Появилось сразу несколько социологических исследований, в частности, сотрудники КИСИ предприняли попытку социологического исследования по персоналиям осужденных за религиозный экстремизм. Тогда же в Казахстане было проведено углубленное исследование 26 конкретных персоналий, осужденных по террористическим и экстремистским статьям, по итогам которого исследователи постарались выстроить среднестатистический портрет казахстанского террориста. Подобного рода исследования ранее проводились в Кыргызстане, отчасти в Таджикистане. В Узбекистане только со сменой руководства страны стало заметно внимание со стороны экспертов к данной тематике, а результаты их исследований – попадать в публичную сферу.

Ни в Кыргызстане, ни в Таджикистане, ни в Казахстане эксперты, оценивающие такфиристские движения, не «открывают Америки» и не говорят того, что не было бы известно их российским, китайским или западным коллегам. Вместе с тем, безусловным плюсом центральноазиатских исследований является то, что они работают на земле и видят процесс не со стороны, а будучи включенными в него. В Центральной Азии, также как и в мире в целом, эксперты склоняются к социально-экономическим причинам ухода части граждан в террор (беспросветное существование, закрытые социальные лифты и т.д.). Данный подход, условно восходящий к марксистской методологии, начинает, однако, себя изживать, и в последние годы исследователи приходят к выводу о том, что по большому счёту конкретные социально-экономические условия существования людей отнюдь не являются определяющими в выборе ими радикального способа собственного позиционирования. Более того, известное исследование Татьяны Дронзиной ещё в 2007 году содержало вывод о том, что из 25 анкет кыргызстанцев, осужденных по статьям за религиозный экстремизм, примерно ¾ находились в достаточно благополучном социальном состоянии. Об этом уже сейчас говорят как о доказанном факте и многие другие исследователи. Больше всего за социально-экономическую обусловленность террора цеплялись в Китае, но и там в разговорах с экспертами можно услышать, что не все объясняется отсутствием работы, образованием и т.д.

Были отдельные попытки объяснить склонность людей к террористической деятельности их психофизиологическими, личностными особенностями, чем особенно увлекались на западе и не оставили без внимания центральноазиатские эксперты, однако она также не получает серьёзного подтверждения.

Из исследований последнего года складывается ощущение о стремлении абстрагироваться от какого-либо конкретного объяснения того, отчего люди все-таки идут в терроризм. Говорят о комплексе причин и о том, что найти какой-либо чёткий результирующий вектор нереально и даже ненаучно, о том, что каждый случай индивидуален. В то же время интерес к теме будет возрастать, что обусловлено возможным возвращением боевиков и членов их семей с Ближнего Востока, и проблемах с их реабилитацией.

А. Воробьев в выступлении «Внешнеэкономическая политика Узбекистана в посткаримовский период» охарактеризовал изменения торгово-экономической динамики этой центральзоазиатской страны с основными центрами силы, включая Россию, Китай, Европейский Союз и США. Из внешнеполитических изменений можно выделить усилившееся внимание Узбекистана к делам региона и налаживанию отношений с соседями по региону. Внешнеполитическая активность президента Мирзиёева в виде зарубежных визитов началась с посещения не России или Китая, а с поездок в Туркменистан и Казахстан. Также Мирзиёев выступил за создание Ассоциации глав регионов стран Центральной Азии. Вероятно, такой подход, по мнению узбекских властей, позволит укрепить лидерство Ташкента в регионе и более эффективно использовать свой политический и экономический потенциал для более полной реализации своих интересов в отношениях с соседями. Параллельно за минувший год власти Узбекистана значительно интенсифицировали экономический диалог с Москвой и Пекином. В ходе апрельского визита главы государства в Россию были подписаны контракты на сумму в почти 16 млрд. долл. А в ходе первого посещения лидером Узбекистана Пекина в рамках проведения саммита «Одного пояса – Одного пути» узбекская и китайская сторона подписали соглашения на сумму более чем в 20 млрд. долларов. Заметное «потепление» наблюдается в диалоге с западными странами и рядом международных финансовых организаций.

В сфере экономической политики, после завершения процесса транзита власти представляются вполне логичными предпринимаемые сегодня шаги по стимулированию предпринимательской активности, поощрению инвестиций и облегчению условий осуществления внешнеэкономической деятельности. Можно говорить о том, что Узбекистан находится перед «окном возможностей» по ускорению внутреннего экономического развития путем проведения внутренних реформ и укрепления внешнеэкономических связей. Впрочем, эти возможности должны быть ещё в полной мере использованы. Цели либерализации внешнеэкономической деятельности могут быть достигнуты легче, нежели модернизация экономики и внедрение более эффективных механизмов взаимодействия власти и бизнеса. Текущая ситуация в стране также представляет собой «окно возможностей» для действующих и потенциальных партнеров Узбекистана в лице России, Китая, Евросоюза, Соединенных Штатов, которые в изменившихся условиях могут уточнить или выработать новые форматы взаимодействия, предлагая различные механизмы и форматы укрепления торгово-экономического сотрудничества. В свою очередь, для Ташкента не менее важен и вопрос о том, насколько в новых условиях он будет успешен в отстаивании собственного понимания государственных интересов в свете активизации политических и экономических связей с ближними и дальними странами, зачастую располагающими более серьезным политическим и экономическим потенциалом.

Тему Центральной Азии продолжил Т. Каландаров (ИЭА РАН), рассказавший о такой сравнительно малоизученной теме, как «Таджикская религиозная поэзия среди трудовых мигрантов в РФ». Посредством непрофессиональных поэтических произведений, авторами которых являются преимущественно трудовые мигранты, выражаются впечатления и характерные образы, отражающие их «структуры посведневности». Авторы пишут как на таджикском, так и частично на русском языке (двуязычные произведения), используют социальные сети ВКонтакте и Одноклассники. Тематика произведений широкая: разлука с семьей, тяжёлая жизнь, любовная лирика, относительно немногочисленные критические стрелы в адрес правительств стран исхода, наконец, религиозные стихи. Зачастую трудовые мигранты видят единственную опору и надежду на улучшение своей жизни именно в божественной милости, и поэтому в религиозных стихах уповают на милость Аллаха, восхваляют его величие. Исмалилиты (представители памирских народностей) воспевают своего духовного лидера Ага-Хана IV и первого имама Али. Поэзия трудовых мигрантов представлена четверостишиями, рубаи, газелями, касыдами, белым стихом. Есть также религиозная исмаилитская поэзия на русском языке.

И. Савин в докладе «Миграционное взаимодействие России и Центральной Азии в контексте интеграционных процессов на евразийском пространстве» отметил, что при оценке миграции как явления не следует впадать в крайности. Главным критерием должны стать оценки того, что дает миграция как гражданам России, так и жителям стран-доноров, насколько она вписана в общий контекст интеграционных процессов, ведёт ли миграционный обмен к сближению либо к отчуждению наших обществ и народов друг от друга.  Этот процес взаимного сближения\отчуждения начался не 15 и не 25 лет назад. Массовый характер миграционный обмен жителей России и Центральной Азии обрел в последней трети 19 века. Революция 1917 года добавила ему новцх векторов и мотивов, но не отменила. Сегодня он продолжается в новых услвоиях . Граждан стран Центральной Азии, принимающих российское гражданство, не так много, (десятки тысяч в год). Для многих получение российского паспорта – не более чем средство сделать свое пребывание в России боле комфортным. В то же время есть люди, которые не видят реально себя на исторической родине, для которых российское гражданство – осмысленный выбор. Однако для миллионов граждан стран Центральной Азии, находящихся в наиболее активном трудовом возрасте, Россия в любом случае стала частью их жизни и судьбы. Российский бизнес заинтересован в присутствии трудовых мигрантов, конечно, по причине любви не к ним или к их исторической родине, а к своему карману, но от этого заинтересованность не исчезает. Следовательно, необходимо делать так, чтобы взаимоотношения местных жителей и трудовых мигрантов были максимально комфортизированы. Ни один мигрант не будет нести все тяготы легального оформления, если он не будет знать, что это ему для чего-то нужно. В ближайшие 10 лет нынешние тенденции миграционного взаимодействия Центральной Азии с Россией, по всей видимости, сохранятся. Обозначившаяся вроде бы тенденция переориентации мигрантов из Центральной Азии на другие страны (Южная Корея, Турция, ОАЭ) вряд ли кардинально изменит существующее положение дел в миграционной сфере. Главное преимущество пребывания России – более лёгкий процесс социализации. Евразийское пространство для мигрантов людей уже состоялось, и миграционное взаимодействие должно вести к тому, чтобы лучше стало всем.

* * *

Выступления и обсуждения продлились до глубокого вечера. Докладчики демонстрировали инструменты анализа евразийского наследия с позиций исламоведения, культурологии, экономики, политологии, социологии, истории, этнологии. Обсуждаемые темы содержательно простирались от исламского права до культурного наследия отдельных регионов, от внешней экономики до религиозной поэзии трудовых мигрантов в России. Практически каждое выступление вызывало вопросы, уточнения, порою – заинтересованные дискуссии, без которых сложно себе представить подлинную интеллектуальную жизнь.

 

 

Добавить комментарий