«Расскажите о вашей жизни в этом городе… »: исследование отношения москвичей к мигрантам

Н.П. Космарская, И.С. Савин

В рамках проекта исследования проблем современного национализма в России (NEORUSS)[1], ориентированного преимущественно на изучение образцов идеологии и дискурса (власти, оппозиции, СМИ), авторы предприняли попытку перейти на микро-уровень, обратившись к мнениям рядовых людей. Более всего нас интересовали мнения, полученные не через массовые соцопросы, а в ходе персонального интервьюирования — жанра, более свободного по форме. В российском обществе, переживающем активный приток мигрантов, многие из которых являются для принимающего населения этнокультурными «другими», фиксируемые на микро-уровне ксенофобия и бытовой национализм выступают в первую очередь в форме мигрантофобии. Поэтому нашей целью стало изучение, с помощью качественных методов, отношения к мигрантам и миграции жителей двух российских городов — Москвы и Краснодара. Здесь представлены некоторые результаты исследования в Москве[2].

Начнем с нескольких методологических замечаний. И количественные, и качественные методы исследования общественного мнения имеют свои ограничения. Наше стремление обратиться именно к методам персональных интервью вызвано реакцией на доминирование обезличенных массовых опросов: в России они стали практически монопольным мерилом общественного восприятия мигрантов и миграции. В процессе исследования мы постарались понять, как и в чем персональные интервью могут послужить углублению знаний об изучаемой проблеме по сравнению с ответами респондентов на закрытые вопросы анкеты.

Исследователи миграции и отношения к ней в России уже отмечали определенные недостатки крупномасштабных опросов. Французская исследовательница Амандин Регамэ обращает внимание на своего рода «магию негативизма» при трактовках их результатов. Она пишет: «…по данным опроса Левада-Центра, в ноябре 2009 г. 61% опрошенных полагали, что нужно “пытаться ограничить приток приезжих”, а 35% “относились скорее или определенно отрицательно к тому, что на стройках России все чаще можно встретить рабочих из разных стран ближнего зарубежья”… При этом использование данных опросов, чтобы продемонстрировать ксенофобские “настроения”, чрезвычайно проблематично, потому что еще больший процент респондентов (44%) относится к этому факту нейтрально»[3].

При массовых опросах люди зачастую поставлены перед необходимостью реагировать на идеи и утверждения, которые по форме или содержанию не соответствуют их образу мысли. Это мнение, которое мы разделяем, высказывает, например, Александр Верховский, комментируя результаты опроса по Москве и России, проведенного фондом РОМИР в июне 2013 г. в рамках проекта NEORUSS. Оценивая его результаты в целом, он отмечает: «Опрос создает видимость сложившейся повестки дня русского национализма, которую поддерживает большинство населения». Однако после представления некоторых конкретных цифр этот автор заключает: «Но пора сделать важнейшую оговорку: взгляды и предложения, поддерживаемые гражданами в массовых опросах, — это очень часто не их убеждения, не часть их политических взглядов, это разрозненные ответы на неожиданно поставленные интервьюером вопросы. Такой опрос не показывает, насколько граждане серьезны и стабильны в своих взглядах, какую роль взгляды вообще играют в их мировоззрении»[4].

Качественные же исследования в виде полуформальной беседы, без «неожиданных» для респондента формулировок, способны лучше улавливать форму, логику, терминологию и образ мысли информанта. Жанр персонального интервью, в сравнении с массовыми опросами, более подходит для нивелирования воздействия публичного и политического дискурса на ответы респондента (хотя вряд ли этого можно добиться в полной мере). Формулировки же закрытых массовых вопросов обычно строятся как противопоставление крайних мнений и потому носят провоцирующий характер; к тому же они нередко содержат штампы, почерпнутые из СМИ (именно таковы многие вопросы РОМИРа). Нами был избран максимально «мягкий» стиль исследования: интерес интервьюера к теме миграции и сопутствующим сюжетам никак не декларировался, прямые вопросы респондентам об этом не задавались. В беседах с информантами мы говорили, что изучаем жизнь обычных людей в том или ином городе – как они воспринимают перемены, какие встречаются трудности и возможные пути их преодоления. В качестве «нарративного толчка» служила фраза: «Расскажите, пожалуйста, о вашей жизни в…» таком-то городе. Вместо прямых задавались косвенные вопросы, потенциально связанные с миграцией, но без «подсказок». Например, обсуждались проблемы транспорта, благоустройства, социального обслуживания; личная безопасность, уборка улиц и др. Эти темы обычно приводили к высказываниям информантов о миграции.

Выбирая исследовательскую тактику, мы опирались на опыт Роджерса Брубейкера и его коллег, которые изучали качественными методами (интервью и фокус-группы) разнообразные проявления этничности в жизни людей (на примере повседневного взаимодействия венгров и румын в Трансильвании). Как отмечает ученый, «мы избегали прямых вопросов об этничности и демонстрации нашего интереса к этому сюжету». При этом он ссылается на известное высказывание Томаса Эриксена: «Если вы идете в “поле” в поисках “этнического”, вы это и найдете» [5]. Этничность является лишь одним, причем далеко не единственным способом интерпретации и осмысления людьми социальной действительности[6]. Феномен мигрантофобии и ксенофобии, как форм этнизации и социальной иерархизации, можно трактовать аналогичным образом. Потому для выявления этих феноменов «подсказки» в свободном интервью мы сочли неуместными.

Эмпирической базой нашего исследования служат 32 интервью с москвичами, проведенные с ноября 2013 г. по июнь 2014 г. Под «москвичами», т.е. «принимающим населением», нами понимаются люди, живущие в Москве достаточно долгий срок (минимум пять-семь лет), имеющие постоянную регистрацию в паспорте, жилье и работу. Хотя массив опроса, естественно, не является статистически репрезентативным, мы старались соблюдать баланс «выборки» по полу, возрасту, уровню образования, социальному статусу респондентов, а также району их проживания.

Одним из важных результатов исследования стало выявление контекстуальных факторов, связанных в сознании информантов с темой миграции и во многом определяющих отношение к ней. Тут стоит заметить, что в западных работах, посвященных восприятию международной миграции жителями различных европейских стран[7], в качестве независимых переменных, потенциально воздействующих на отношение к мигрантам, часто используются некие общие характеристики социально-экономической системы, сведенные к формализованной, измеряемой форме. Такие показатели называются контекстуальными (contextual), или структурными. В качестве потенциальных «провокаторов» негативного отношения к мигрантам чаще всего тестируются численность/доля мигрантов; экономическая ситуация в стране приема, измеряемая через рост ВНП, динамику безработицы, уровень развития регионов и пр.

При анализе материалов нашего интервью выяснилось, что тема миграции (мигрантов) тоже «упакована» в «контексты». Но в нашем случае термин «контекст» имеет несколько иное значение – это другие темы, при обсуждении которых миграционная тема возникает, интерпретируется и осмысливается информантами. Причем, судя по устойчивому присутствию «контекста» во многих интервью, по времени, которое уходило на его обсуждение, по «градусу» выражаемых при этом эмоций — контекст для наших собеседников не менее, а иногда более значим, чем собственно мигранты и миграция.

В Москве важным «контекстуальным» фактором стал сюжет, который мы условно назовем «коррупция». Смысловым «мостиком» к пониманию того, что именно волнует наших респондентов, являются ответы населения на массовые опросы РОМИРа, касающиеся оценок сложившейся в России социально-политической системы: 72% опрошенных в Москве согласны с утверждением, что тем, кто находится у власти, безразлично, что происходит с такими людьми, «как я». Также 70% согласны с мнением о том, что от участия обычных людей в выборах ничего не зависит. Заметим, что мало какой из вопросов, связанных собственно с миграцией, получил такой уровень поддержки.

В нашем интервью респонденты могли выражать свое мнение, в т.ч. недовольство, в свободной форме, и выявились конкретные раздражающие людей темы: коррупция и связанные с ней теневой бизнес, факты привлечения нелегального труда, злоупотребления чиновников и полиции, неэффективность работы социальных, жилищно-коммунальных служб. При обсуждении этих тем мигранты неизменно «присутствуют», потому что они «визуализируют» эти болячки московской/российской социальной жизни, являются раздражающим или огорчающим напоминанием о проблемах. Понятно, что Москва, с ее разнообразием легальных и нелегальных форм экономической деятельности; огромным объемом задействованных финансовых и трудовых ресурсов, в том числе «привозных»; с активизацией в последние годы программ строительства и благоустройства, — ярко демонстрирует все описанные неблагоприятные явления.

Присутствующие во многих интервью нарративы, в которых миграция «вписана» в контекст «коррупции», обычно построены двояким образом. Респондент обсуждает какую-либо городскую социально-значимую проблему, затем в беседе происходит «соскальзывание» на тему миграции, поскольку для респондента она является «естественным» и ожидаемым продолжением давно сложившейся «неблагоприятной ситуации». Например, обсуждается, почему в городе не могут качественно отремонтировать дороги:

«Р. Тот же самый хозяин, который руководит этим предприятием ремонтно-строительным каким-нибудь, ему не надо это. Он один раз получит за эту дорогу, и все. А дальше? А так он каждый год туда-сюда ходит, ремонтирует, деньги снимает. Дороги плохие — правительство московское платит. А замены нет. Бизнес поделен. Он здесь уже закрепился, у него связи, естественно, в том же правительстве Москвы. Механизм отлажен…

И. Решение есть, но его трудно реализовать…

Р. Вся эта структура построена с использованием неквалифицированного труда [мигрантов]. А чтобы ее разрушить, нужна воля политическая. А своих-то жалко, они же свои» (мужчина, 63 г., высш. техн. обр., охранник в частной фирме).

Во втором варианте нарратива наблюдения/мнения респондента о миграции и мигрантах «развертываются» далее в более общую оценку социально-политической проблемы. Например, респонденты говорят о «резиновых квартирах» и ужасных условиях, в которых живут мигранты:

«Р. Чтобы так жить… около 3800 за это место… Там одна киргизка квартиру снимала себе….

И. А потом пересдает?

Р. Потом она набирает своих собратьев и селит. С хозяйкой договорилась, что сама там будет жить, примерно 30 тыс. в месяц выходит, а если 18 человек по 3800? Вот уже мафия здесь организовывается… [Полиция] видит все, знает все. По телевизору смотришь — каждый день их сажают, сажают, и все равно им пихают и пихают… Ну что за народ?» (мужчина, 66 лет, ср. обр., вахтер на пенсии).

При анализе нарративов «коррупции» также обращает на себя внимание то, что буквально все респонденты — от бизнесмена до учительницы, от пожилой пенсионерки до вчерашней студентки — прекрасно представляют себе противозаконные схемы привлечения труда мигрантов: «Их для того и привезли, чтобы обманывать и класть на карман» (мужчина, 66 лет, ср. обр., вахтер на пенсии). Мигрантов видят «встроенными» (не по их воле) в эту систему, возникшую задолго до их появления, при этом самих мигрантов респонденты обычно не обвиняют. Например, респонденты, рассказавшие о неудачном (своем или знакомых) опыте устройства на работу из-за того, что они, мол, москвичи, а не мигранты (мигрантам «можно» платить мало), винили систему: «Каждый москвич хочет устроиться на работу официально, а сейчас официально никто никого не хочет устраивать, очень много налогов, очень много…» (женщина, 35 лет, ср.-спец. обр., парикмахер).

Второй «контекстуальный» фактор, часто переплетенный в интервью с темой миграции и определяющий отношение к ней, укладывается в концепт «защищенного локального пространства» (defended neighbourhood theory[8]. Речь идет о том, что в условиях быстрых изменений локальных (в нашем случае — на уровне города, микрорайона, двора) условий жизни у людей теряется ощущение привычности, комфортности среды обитания. Эти изменения имеют, как минимум, две составляющие: трансформация материальной городской среды и появление новых, непривычных по своему виду людей. Нижеследующий фрагмент интервью показывает, как обе темы переплетены в сознании респондента, жителя одного из городов-спутников Москвы:

«И. А вообще облик, что изменилось?

Р. Тех людей практически никого не осталось… А сейчас тут, сами понимаете, какие люди.

И. Это хорошо или плохо?

Р. Мне не нравится.

И. Почему?

Р. Я не враг дружбы народов, но для меня это режет по ушам, потому что я в этом городе всю жизнь прожил. Все это произошло на моих глазах. Застройка вся эта полная. Беспорядочная застройка всего города мне не нравится…» (мужчина, 50 лет, ср. обр., водитель).

В Москве, как постиндустриальном мегаполисе, уже давно почти утрачены традиции «соседства», локальной поддержки и взаимодействия. Вот почему, когда появляется множество «других», москвичи видят в этом факте зримое воплощение краха «старого мира». Хотя этот мир ушел гораздо раньше, еще в ходе социально-экономических трансформаций советского и постсоветского времени, до начала фазы активных трудовых миграций было не столь много наглядных доказательств его разрушения. Казалось, что все вокруг «наши», и было спокойно. Теперь многие стали визуально «не наши» — и потому, с точки зрения респондента, стало тревожно.

Говоря об отличительности мигрантов (то есть их «инакости»), хотелось бы отметить важный момент, касающийся массива московских интервью в целом. В сравнении с социально-политическим «контекстом» восприятия миграции, этнокультурная специфика присутствующих в Москве мигрантов волнует информантов гораздо меньше. В ходе наших бесед практически никто из них не затронул тему ислама, никто не трактовал тему «иной культуры» в контексте «угрозы»[9]. Говорилось в основном, в весьма общих выражениях, о появлении в городе множества незнакомых людей, которые (зачастую громко) говорят на непонятном языке между собой и по телефону, слушают громкую музыку. Очевидно, что к собственно этнической культуре, этноконфессиональной специфике мигрантов это не имеет прямого отношения.

Восприятие отличительности мигрантов тесно переплетается с отношением к их «количеству». Мысль о том, что на восприятие их местными жителями влияет страх, что «их у нас стало очень много», независимо от реальной численности, уже высказывалась исследователями[10]. В Москве, по данным РОМИРа, около 60% опрошенных считают, что там, где они живут, мигрантов свыше 40%. Эта фантастическая цифра как раз и возникла из страхов, раздражения и усталости, рождённых, во-первых, трудностями адаптации к ломке привычной среды; во-вторых, неосведомлённостью о причинах концентрации мигрантов в том или ином месте и об их роли в развитии города; наконец, спецификой Москвы как огромного, перегруженного людьми мегаполиса. Перенаселенность Москвы является третьим характерным для столицы контекстуальным фактором восприятия миграции — фактором, тесно связанным с дискомфортом ломки локальных «пространств». Усталость от толпы, транспортная усталость, утомляющее многолюдье усугубляют ощущение, что приезжих «много» и их число «все возрастает», а также порождают стремление избегать массовых контактов (отсюда, в частности, нежелание респондентов, выросших в небольших семьях, жить рядом с многосемейными и, возможно, шумными соседями).

В связи с проблемой «перенаселенности» становится более понятной повышенная настороженность москвичек по отношению к мигрантам (по опросу РОМИРа)[11]. Судя по нашим интервью, подобное отношение обычно не сопровождается осознанными антимигрантскими установками. Оно сводится скорее к чувству «небезопасности» в ситуациях, когда рядом — скажем, на пустынной улице или в отдалённой части рынка оказывались большие группы мигрантов-мужчин. Причём после уточнения выяснялось, что такое же чувство страха могло возникнуть и при встрече с толпой «русских» мужчин. Однако вероятность встретить в Москве большую группу объединённых по какому-то признаку мужчин-немигрантов не так велика (воинские части, футбольные матчи и заезды байкеров не относятся к числу мест повседневного посещения). А вот мужчины-мигранты уже «объединены» в сознании женщины в условную «толпу» своей непохожестью и непривычностью.

На наш взгляд, выявление и интерпретация фоновых факторов может стать перспективным направлением изучения, с помощью интервью, отношения к миграции в разнообразных региональных/локальных контекстах (в Краснодаре, например, устойчиво повторяющиеся в интервью сюжеты, занимающие горожан в связи с миграцией, оказались совершенно иными по сравнению с Москвой).

В заключение несколько обобщающих замечаний, навеянных сравнением результатов количественного и качественного исследования мигрантофобии в рамках одного проекта. Осмысление себя российским обществом в качестве постоянно меняющегося, в том числе из-за миграции, находится на этапе становления. Это проявляется в отсутствии устойчивого публичного консенсуса по поводу мигрантов, их роли и места «среди нас» — отсюда, на наш взгляд, возникает заметная противоречивость ответов на вопросы анкет при массовом опросе[12]. Это проявляется и в недостатке инструментов, практик и инициатив, которые могли бы помочь взаимообогащающим контактам разных жителей страны.

Неготовность массового сознания принять новую повседневность порождает тревожность в настроениях россиян. Отсюда готовность людей привносить в свои модели описания мира образы и формулировки, пришедшие из СМИ; готовность откликаться на любые яркие высказывания, в том числе провокативные и не стыкующиеся друг с другом. В обыденной жизни они быстро забываются, уходя в пассивную память. Но эти идеи актуализируются либо негативным личным опытом, предлагая готовые объяснения ситуации, либо необходимостью участвовать в инициированных извне дискуссиях, в частности, исследованиях «общественного мнения», в ходе которых людям нередко приходится отвечать, по выражению А. Верховского, на «неожиданно поставленные вопросы». Тогда человек (иногда с удивлением) обнаруживает у себя уже сложившиеся ответы на вопросы, которые не задаёт себе в повседневной жизни.

На наш взгляд, такое состояние массового сознания можно назвать «манифестной ксенофобией»: большинство предлагаемых информационной средой категорий описания окружающего построено на противопоставлении разного рода «нас» всяческим «им», однако в повседневной жизни действие этих категорий весьма ограниченно. Тогда и возникает ситуация, когда, например, многие москвичи в ходе опросов выбирают ответы, свидетельствующие об их обеспокоенности угрозой «русской культуре» со стороны ислама; «нашему обществу» и «нашей экономике» со стороны мигрантов и пр., но они не видят этой угрозы в тех реальных мигрантах, которых наблюдают вокруг себя каждый день.

В отечественной науке и в разнообразных общественных кругах «благодаря» опросам утвердилось жесткое мнение о немыслимой ксенофобии россиян, и почти все авторы только приводят очередные «проценты» и восклицают: «Какой ужас!» Наши интервью, конечно, не рисуют информантов добропорядочными и толерантными ангелами; они просто показывают, что миграция и мигранты, на фоне разных социальных и жизненных ситуаций, находятся у москвичей на периферии их внимания. Это, возможно, не очень хорошо, хотелось бы выявить массовый интерес и сочувствие к мигрантам (правда, в отдельных интервью это встречается), но где же это взять в нашей многотрудной жизни? И вправе ли мы требовать этого от людей? Ясно также, что при таком периферийном восприятии какое-либо негативное взаимодействие с мигрантами у многих (хотя, полагаем, далеко не у всех) может вызвать «готовую» негативную реакцию. Тут, видимо, стоит признать, что негативное взаимодействие с согражданами-немигрантами вряд ли во всех случаях разрешается к общему согласию.

Проблема отношения к мигрантам и с мигрантами во многом является исследовательской целиной. На наш взгляд, ценным материалом для дальнейшего анализа могут стать зафиксированные в интервью довольно многочисленные «рассказы» респондентов о различных жизненных ситуациях (включающих «приезжих»), в которых респонденты были наблюдателями или участниками. Такие сведения содержат информацию не только о мнениях и оценках людей, но и, косвенным образом, свидетельствуют об их возможных поведенческих стратегиях в разнообразных ситуациях взаимодействия – конфликтных, нейтральных или позитивных. Анализ этого полевого материала мог бы пролить свет также на то, в каких ситуациях и под влиянием каких обстоятельств личного и социального свойства люди готовы оценивать конкретных контрагентов общения как индивидов (а они имеют право быть как «хорошими», так и «плохими»), а когда переносят на них циркулирующие в информационной среде и исторической памяти стереотипы и предубеждения.

 

Космарская Наталья Петровна – к.э.н., с.н.с., Институт востоковедения РАН (Москва); заместитель главного редактора журнала «Диаспоры».

Савин Игорь Сергеевич – к.и.н., Институт востоковедения РАН (Москва).

[1] Международный проект под названием «Национальное строительство, национализм и новый ‘другой’ в современной России» осуществляется при поддержке Исследовательского Совета Норвегии (2013-2016, № 220599).

[2] Подр. см.: Kosmarskaya N., Savin S. Everyday Nationalism in Russia in European Context (Moscow Residents’ Perceptions of Ethnic Minority Migrants and Migration) //The New Russian Nationalism, 2000-2015: Imperialism, Ethnicity, Authoritarianism. Ed. by P. Kolsto. – Edinburgh: Edinburgh University Press, 2016.

[3] Регамэ А. Юмор, расизм и отказ в признании: таджики и передача «Наша Russia» // Расизм, ксенофобия, дискриминация. Какими мы их увидели… Сост. и отв. ред. Е. Деминцева. М., 2013, с. 362.

[4] Верховский А. Мигрантофобия и ее политический потенциал //Ведомости. – М., 14.08.2013.

[5] Brubaker R., Feischmidt M., Fox J., Grancea L. Nationalist Politics and Everyday Ethnicity in a Transylvanian Town.– Princeton: Princeton University Press, 2006, р. 15.

[6] Там же.

[7] По сложившейся на Западе традиции эмпирической базой таких работ обычно служат общенациональные опросы и построенные на их основе многомерные статистические модели.

[8] См., напр.: Bevelander P., Otterbeck J. Young People’s Attitudes Towards Muslims in Sweden //Ethnic and Racial Studies. 2010, vol. 33, № 3, р. 407.

[9] Это резко контрастирует с результатами исследования РОМИРа: 30% опрошенных были полностью согласны с мнением, что «ислам становится угрозой социальной стабильности и русской культуре»; еще 43% были «скорее согласны». Эта довольно «сильная» формулировка явно навеяна популярными в российских СМИ и экспертном сообществе дискурсами, оценивающими миграцию с позиций «этнокультурной безопасности», «территориального этнического баланса» и т.п.

[10] См., напр.: Escandell X., Ceobanu A.M. When Contact with Immigrants Matters: Threat, Interethnic Attitudes and Foreign Exclusionism in Spain’s Comunidades Autónomas // Ethnic and Racial Studies. 2009, vol. 32. № 1, р. 64-65; Böltken F. Social Distance and Physical Proximity: Day-to-Day Attitudes and Experiences of Foreigners and Germans Living in the Same Residential Areas // Germans or Foreigners? Attitudes Toward Ethnic Minorities in Post-Reunification Germany. Ed. by R. Alba, P. Schmidt, and M. Wasmer. – N.Y.: Palgrave Macmillan, 2003, рр. 236-237.

[11] Москвички практически по всем вопросам анкеты продемонстрировали более негативное отношение к мигрантам, чем россиянки, опрошенные по общероссийской выборке.

[12] На примере опроса РОМИРа это показано в: Kosmarskaya N., Savin S. Everyday Nationalism in Russia in European Context… См. также: Верховский А. Мигрантофобия и её политический потенциал…

Добавить комментарий